Автор Елена Юрьевна Балова, дочь воспитателя Детского дома №6 Фроленко Татьяны Григорьевны
Остатки былой гавани в Соломбале. Кладовые Шмидта. Степан Писахов. 1926 год. Акварель. Источник: goskatalog.ru
Детский дом виден на заднем плане
Воспоминания о нём в моей жизни занимают нишу памяти с 1970 по 74 годы. В 70-ом мне было 6 лет, но отрывочно что-то помнится и с более раннего периода. Моей сестре было уже два года на момент самых осознанных ярких моих воспоминаний о детдоме. Мама определила сестру в ясли рядом с нашим домом на Набережной. Я посещала детский сад, но в моменты его закрытия на карантины, когда детей могли распределить по другим соседним детсадам, для чего требовалось время, мама брала меня с собой на работу в детдом. А до этого возраста нам с сестрой нанимали на вечера няньку, пока родители наши были на работе. Нянька - старая бабуся, жила неподалёку на Набережной в «деревяшке» со своим мужем - стареньким дедком, воевавшим плечом к плечу с самим Будённым. Бабка просто сидела на диване, а мы с сестрой возились и играли возле неё на полу. Но ещё ранее нянькой довелось побывать мне самой и приехавшей к нам на учёбу родственнице. Женщины тогда выходили на работу, когда ребёнку исполнялось 4 или даже 3 месяца. Я помню, как мама быстро собиралась на работу, покормив и укачав мою сестру, наказывая мне вести себя тихо, чтобы не разбудить заснувшую малышку. Племянница должна была прийти позже, и не менее часа мне предстояло справляться самой.
Сестра обычно всё это время спала. Мама всегда проводила инструктаж: дать бутылочку с соской, где было приготовлено молоко или вода, а после следовало дать сестре пустышку и приступить к укачиванию. Разница в возрасте с сестрой составляла чуть менее, чем 4 года, но мне уже доверялось такое ответственное задание. И всё же я начинала тихонько всхлипывать, как только мама начинала собираться. Я не хотела, чтобы мама куда-то уходила, оставляя меня в тишине и одиночестве, когда нельзя даже поплакать, чтоб не разбудить сестру. Я плакала молча. Мама не уговаривала и не сюсюкала, но хмурила брови и строго приказывала перестать распускать нюни - я была уже большая.
Так моя мама всегда уезжала к другим детям. Ключ тихо и железно проворачивался, шаги затихали где-то на лестнице этажа, наступала пугающая тишина. В комнате быстро темнело - была уже вторая половина осени, за окном был ветер и дождь. Это не добавляло радости, а свет я включать не торопилась, чтобы не разбудить сестру. У нас тогда не было красивой люстры, но висела обычная лампочка и её яркий свет мог нарушить сон сестры - мне бы тогда пришлось усиленно изобретать способы её снова усыпить. Доставать из коляски её мне запрещалось категорически.
Всё было как обычно и в этот раз: мама одевалась, я начинала тихо всхлипывать, мама строго призывала меня стать большой. Она уже вышла в коридор, моя сестра только что уснула, а я, вспомнив, как недавно мне долго пришлось успокаивать проснувшуюся Аньку-сестру до прихода няньки-племянницы, решила оптимизировать процесс. Рассудила я так: если сестре сунуть пустышку прямо сейчас, не дожидаясь её кряхтенья из коляски, последующего кормления и заигрывания с соской, то Анька спокойно себе проспит до прихода нашей помощницы, а я вместо тихого плача буду просто молча рисовать, сидя у окна.
Мне накануне отец привёз из Москвы расчудесный трёхрядный набор карандашей фабрики Сакко и Ванцетти. Большая коробка, с замечательным фото Красной площади и Храмом Василия Блаженного на крышке, как-то замысловато переламывалась пополам и становилась органайзером на подставке, откуда радостно смотрели на меня ряды цветных карандашей невиданных прежде оттенков, словно уложенные в ряд боевые ракеты «Катюши». Эти грозные машины величаво следовали на военном Параде 9-го Мая, а мне «Катюша» с ракетами всегда напоминала ряды моих драгоценных карандашей. «Сакко и Ванцетти» стало моим волшебным заклинанием. Мне не терпелось приступить к творчеству и слёзы уже высыхали от такой заманчивой перспективы. С такими благими мыслями я усиленно стала ввинчивать пустышку уснувшей только что сестре.
Раздался крик. Мама, уже вставившая ключ в замочную скважину входной двери, с испугом поспешила в комнату. Поняв в чём дело, она достала из коляски маленькую Аньку и долго снова прикармливала сытого ребёнка, баюкала и качала, предварительно отвесив мне сердитый, но не сильный шлепок. А мне было совсем не обидно, в глубине души я была до невозможного довольна, что мама осталась дома хотя бы ещё на чуть-чуточку. Мама опоздала на смену и вечером вернулась позже обычного, очень расстроенная. Опоздание не прошло незамеченным директрисой.
Детдом принимал только детей школьного возраста, все дети на моей памяти посещали 49-ю школу. Школа и детдом смотрели окнами друг на друга и имели общий двор. Это было одновременно очень хорошо и, как бы, не совсем. Конечно же воспитатели тесно сотрудничали и общались с педагогами школы, посещали родительские собрания и педсоветы, все и всегда держали руку на пульсе учебно-воспитательного процесса. Близость школы усложняла жизнь всем в холодный сезон: не многие, но «серийные» ученики летали налегке между этими зданиями, пренебрегая верхней тёплой одеждой, умудряясь проскочить зоркие очи воспитателей и медички Лидии Фёдоровны. Это выяснялось непременно вечером, когда Лидия Фёдоровна должна была уже уходить домой, но вместо этого она шествовала с термометром или со стаканчиком термометров в ребячью спальню, где объявлялся очередной не верящий в природу лихач. После её вердикта такой чудик отправлялся с ней в изолятор. Далее уже были варианты: или ночёвка в изоляторе под патронажем нянечки, с утренней поверкой состояния здоровья, или следовал вызов врача. Тогда Лидия Фёдоровна говорила всем своим домашним попутчикам «до свидания» и оставалась ожидать визита врача. Такая это была работа.
Над всем происходящим в детдоме на всех направлениях бдительно надзирала живущая там директриса, как парящая в вышине над своим гнездом орлица. Она даже обликом была похожа на эту грозную птицу, с таким же носом и блескучим взглядом из-под бровей. Такой её видели мои детские глаза. Даже её фамилия «Гнездова» совершенно точно отражала натуру директрисы. Тогда мне это не приходило в голову, но с возрастом такая мысль прямо-таки озарила мои воспоминания, когда я думала о своих родителях и их непохожих характерах.
Они не торопились в свои выходные подрываться со сна на домашние дела, а всегда ещё какое-то время разговаривали и обсуждали все свои недельные рабочие новости. В разговоре их часто звучали фамилии «Гнездова» и «Грачёв». Грачёв был директором на работе отца, он работал тогда в ЦНИИМОДе. Такое сочетание фамилий начальства на работах родителей было забавным, но для маленькой меня совершенно правильным и необходимым: Гнездова и Грачёв. Ну как же могло быть иначе?
Жизнь в детдоме кипела, как в муравейнике. В этот муравейник периодически попадала и я, вливаясь в его «транспортные артерии» между девчачьими спальнями, залом, столовой, канцелярией и прочая. Когда эти трассы пустели, уводя ребят на время в классные комнаты, где все делали «домашку», то я тихо путешествовала по дому, но только там, где мне было не страшно. Дом был всё же достаточно вместительный, там проживало не менее 60-80 воспитанников одновременно, а может и больше, и свет рачительно выключали в неиспользуемых помещениях. Вот в эти-то тёмные и таинственные, тихие уголки могли специально спрятаться мальчишки, чтобы потом выскочить передо мной в неожиданный момент, когда рядом никого не было. Я пугалась, как всякий маленький ребёнок, убегала и старалась не визжать в таких случаях - мне за это сильно могло влететь.
Чаще же я сидела с мамой в её классной, рисуя что-то. Рисовала я неплохо и это занятие приносило свои «дивиденды». Я могла за кого-то что-то нарисовать в альбоме и за это меня уже не пугали вчерашние хулиганистые мальчишки. Себе и девочкам я рисовала бумажных кукол, которых затем вырезали и наряжали в такие же нарисованные и вырезанные бумажные платья. Иногда мы просили об этом маму - она рисовала здорово и куклы получались на загляденье, как покупные. У меня долго хранился мамин институтский набросок в карандаше, где были нарисованы мандолина, тубус и свёрнутый в трубу лист ватмана. Прорисовка струн, деталей, игра света и тени изумляли меня талантливостью исполнения уже взрослую, но и этот чудный рисунок, и альбомы с её фотографиями сгорели при пожаре. Мама хорошо умела рисовать, отчасти это перешло и ко мне. Карандаши, краски, пластилин - это всё всегда имелось в детдоме, но интересных «маленьких» для меня игрушек там не было, только в изоляторе или медкабинете Лидии Фёдоровны сиротливо стояла большая красная кукла-неваляшка.
Я совсем не помню там кукол, а если что-то подобное и появлялось - то ненадолго. Ребята могли привезти с собой что-то с каникул из дома, но всё это как-то сразу и исчезало, и никто и не вспоминал потом. Какие-то куколки типа пупсов периодически ходили по девчачьим спальням, но тоже быстро исчезали без следа. Только Надин пупс оказался долгожителем и то потому, что Надя была уже в старших классах, и он всегда умещался в её кармане, проживая там подобно кенгурёнку в сумке мамы-кенгуру.
В детдоме не было детсадовских игрушек и не могло быть, но зато там были просто кладези всевозможных настольных игр на всякий вкус и досуг. Игры с кубиками и фишками, с метровыми цветастыми картами - маршрутами, дешёвые и дорогие, большие и маленькие; кегли; наборы шахмат и шашек; домино и лото - это всё регулярно было «на ходу» и поэтому имело весьма потрёпанный вид. Периодически у старшеклассников из оборота изымались замусоленные картишки с последующими следственными изысканиями. Такое дело строго пресекалось. Дома мама нам с сестрой тоже регулярно покупала разные настольные игры, как и всей советской детворе того времени. Однажды по приходу домой из садика мы с сестрой обнаружили кучку новеньких красивых коробок с играми. Острые, аккуратные уголки запечатанных коробок манили взгляд, как и запах нового картона, словно бы его только что испекли в печке. Я знала, что в детдоме состоится награждение ребят за успехи в учёбе, приуроченное к какому-то празднику, будут чествовать и именинников, как всегда делалось в каждом месяце. Это были ребячьи подарки, забытые дома мамой, а значит, мама должна скоро вернуться за ними домой. Мама купила их в Детском Мире. Так как мы жили в центре города, а магазин был почти рядом, то ей и поручили купить ребятам приглянувшиеся подарки, но она просто забыла впопыхах эту отложенную отдельно кучку. Так оно и было. Подарков было много: краски, альбомы, книги и т.п. Коробки просто потерялись из виду и мама их не взяла. Мы с сестрой не могли налюбоваться на такое разноцветное обилие, аккуратно рассматривая красивые картинки на коробках и гадая о назначении и содержании игр. Мы имели неосторожность громко поспорить по поводу какой-то картинки и тем самым разбудили отца- он спал, т.к. был выпивши. Это случалось.
Мы не успели с сестрой притихнуть, как отец уже навис над нами и всей этой картонной пахучей грудой. Напрасно я пыталась объяснить, что сокровища принадлежат не нам и трогать их нельзя. Но из надорванных коробок уже сыпались фишки и карточки с игральными кубиками. В этот момент и появилась на пороге мама, она приехала на такси. На работе она долго извинялась перед ребятами и директрисой за испорченный вид подарков, объясняя это проказами малого ребёнка, хотя это было совсем не так. Разговор состоялся и дома, где мамина работа обвинялась в очередной раз во всех семейных бедах. И мама начала задумываться о смене места работы. В конце концов, так это и произошло, но корень зла произрастал не в далёкой Соломбале, как показала в дальнейшем жизнь. Мама перешла на работу в школу через пару остановок от дома. Но до этого момента было целое десятилетие работы в Соломбальском Детском Доме.
Детдом жил в режиме «нон-стоп», когда дети то прибывали, то убывали. У кого-то объявлялись родители, до этого отбывавшие наказание в тюрьме или колонии, кого-то забирали родственники, кого-то такие же родственники в детдом сдавали. Причин и способов попадания детей в детдом было много. Были там дети из глухих деревушек из многодетных семей, которым детдом давал хороший шанс для получения образования. Были дети, у которых родители становились не дееспособными по старости или инвалидности. Круглые сироты были тоже. В основном в детдоме были ребята из неполных и неблагополучных семей, где родители страдали алкоголизмом или попадали в поле милицейского интереса.
Это мне становилось известно из отрывков разговоров в канцелярии, давая пищу для моего детского ума. Я присматривалась к детям, пытаясь понять, как услышанная информация соотносится с каким-то парнишкой или девочкой. Иногда я что-то замечала, а иногда для меня оставалось загадкой, как может быть такое, чтобы такую красивую девочку или такого хорошего мальчика бросила мама. Мне хотелось плакать, я начинала как-то жалостливо ходить следом, словно на привязи, за таким ребёнком. Иногда мы становились друзьями, но нередко я нарывалась и на грубость. Тогда розовый пух облетал с личности того, кого я так жалела внутри себя, страдания превращались в обиду и выливались слезами. Затем всё повторялось, но амплитуда становилась с каждым разом всё меньше. А потом всё это уже просто стало волновой функцией в терпимых пределах и только в стенах детдома.
Как все эти детские трагедии воспринимали воспитатели и другие работники? Так же, только со стойкостью и мировоззрением взрослого человека. Никого не жалели по отдельности или выборочно, но всех сразу и сообща. Воспитатели во многом предугадывали судьбы детей после выпуска из детдома. Неблагополучных наставляли в личных беседах, предостерегали, всячески ориентировали по ситуации. Иногда это срабатывало, иногда со вздохом рассказывали, как всё-таки предсказуемо дорога привела бывшего воспитанника в тюрьму, как и его родителей. Я помню, что так или очень похоже воспитатели обсуждали поступившие сведения о бывшем воспитаннике с необычной фамилией Аришка (Оришка), может и с окончанием на «о». Я его помню, как дерзковатого и хулиганистого парнишку. У мамы возникали с ним конфликты и по поводу его поведения, и по учёбе, и по поводу срывов его дежурств. Мама всё же находила пути и методы воздействия, заставляя его выполнять учебные задания и трудовые свершения к вящему удовольствию тех ребят, за счёт которых ему удавалось схалтурить и схалявничать. Парень злился, мог потихому и отдубасить свидетеля его позорной капитуляции перед воспитателем, за что снова бывал наказан. Маму Аришка откровенно недолюбливал и почти всегда шипел и огрызался на её замечания. Дошло как-то даже и до угроз в её адрес. Однажды он зло выпалил, что придёт время, и они с ней встретятся на узенькой дорожке.
Время действительно такое пришло через несколько лет и мама с Аришкой встретились как-то вечером в узком и длинном полутёмном коридоре детского дома, когда Аришка пришёл навестить «родной детдом» после непродолжительной тюремной отсидки. Сторожа его узнали. Он зашёл тихо и стеснительно, позвав через ребят воспитателей, бывших на смене. Мама была среди них и спустилась вместе с другими из классной комнаты посмотреть на визитёра. Взгляды их встретились, и мама не упустила возможность помянуть Аришке угрозу, глядя ему прямо в глаза с укором и грустным юмором. Он молча опустил голову и невесело кивнул, выказывая позднее раскаяние и сожаление, ведь этот Дом и его обитатели никогда не желали ему зла, всячески пытаясь удержать Аришку от горького выбора. Но неловкий момент быстро сообща замяли и лица всех посветлели, глядя на то, как Аришка обрадовался всем, кто его встречал. Он радовался очень искренне, здоровался с теми, кто ещё его знал из ребят, прибежавших его повидать. Но за искренней радостью воспитатели видели в глазах его тоску, которую Аришка усиленно давил радостным смехом, здороваясь с очередным своим приятелем. Его увели в столовую и покормили. Было заметно, что он не увлекается регулярным питанием и переживает сложный период по жизни. Похоже, что его чем-то снабдили из еды и вещей после встречи и беседы, проводив затем до выхода. После визита впечатление у всех было давящее, как и предчувствия. Эта фамилия ещё всплывала в последующих разговорах, но было понятно, что с узкой и скользкой дороги парню сойти не удалось. Может быть, потом его судьба выправилась, как знать?
Большинство ребят после выпуска из детдома и окончания школы поступали в профтехучилища. Это был беспроигрышный вариант. Поступали и в институты, и в техникумы, аттестат для этого уже должен был быть весомее, чем предоставлявшийся в ГПТУ, куда чаще поступали после 8-го класса. Помню, как весело и радостно смеялись в канцелярии работники детдома, узнав новость о том, что Зубрей (фамилия) поступил в техникум, не побоявшись подать туда заявление, хотя в школе не достигал сильных успехов. Я не по